Анатолий Пятибратов. ДУЭЛЬ

(Опубликовано в №14 газеты «Заря Севера», 1995 год).

Последняя декада августа в Румынии выдалась благодатной на погоду. Стояли тихие солнечные дни. От голубого неба веяло теплом. На заплатках, то тут то там разбросанных между оврагами и перелесками полей, золотились тугие пшеничные колосья и кукурузные початки. Яблони и груши гнулись под тяжестью дозревающих плодов. Самое время готовиться к уборке урожая, а потом и к веселым свадебным пирам.

Но это, если б на земле царил мир. Август же 1944-го был военным. Тишина и покой, правда, приходили в сады и виноградники. Но не более, чем на короткие часы, а то и минуты. После краткого же затишья горизонт вновь заволакивало черным едким дымом. Небо дрожало от нервного гула тяжелых бомбардировщиков. А в полях с душераздирающими воплями рвались тяжелые фугасы и потревоженные гусеницами танков и солдатских сапог замаскированные немцами мины...


В ДЕВЯТНАДЦАТЬ ЛЕТ — НА ВОЙНУ

— Сколько мне тогда было лет? — переспрашивает Александр Феоктистович Еремин. — Если седьмого апреля нынешней весной стукнет семьдесят, то тогда, по моим подсчетам, шел девятнадцатый.

… Девятнадцатый. Ему бы в ту пору влюбляться да по вечерам на свидание с дивчиной бегать. А он заброшен судьбой в далекую и совсем чужую ему Румынию. И у него нет времени любоваться редкими, но все-таки выпадающими на солдатскую долю, мирными передышками, с идиллией восхитительных предосенних восходов и закатов. Минуты и часы затишья — наполнены лихорадочной подготовкой к новому бою. А ценой очередной атаки вполне может статься его молодая, только начавшаяся жизнь.

— Как вы попали на войну? — спрашиваю я моего совсем седого собеседника.

— Да как и миллионы других моих сверстников, — не задумываясь, отвечает он. — Мало того, чтобы оказаться скорее на передовой, сам поторопил события.

— Как так?

— До ноября 1943 года я вместе с семьей проживал в городе Кемерово. Отец умер, когда мне едва минуло шесть лет. Вместе с матерью нас приютил старший брат. В то время я уже отучился в восьмом классе и поступил в ремесленное. Потом меня взяли на оборонный завод. Токарем. Выпускали там крупнокалиберные снаряды, ну и прочее вооружение.

Только поднабрался опыта — по повестке перебросили под Москву, на станцию Костерево, где базировался учебный полк. Там мне пришлось осваивать самоходно-артиллерийские установки (САУ-76).

Бывалые фронтовики с иронией называли их «Прощай, Родина», так как они были с тонкой броней, плохо защищены, а стало быть, и легко уязвимыми.

В учебе я слыл отличником. Поэтому после аттестации меня оставили помогать командирам. Обратили внимание на мой хороший почерк. Назначили писарем в штаб. Ну, скажите, какому здоровому парню, знающему, что его страна не на жизнь, на смерть бьется с проклятыми гитлеровцами, понравится отсиживаться в тылу, да еще в такой немужицкой должности

— И вот однажды, — продолжает Александр Феоктистович, — Поручили мне переписать набело список тех, кому завтра идти на фронт. — Дошел до буквы «е». Читаю — похожая фамилия. Взял да вместо ее себя-то и вписал.

Список этот попал в руки моего командира. Мою уловку он, конечно, обнаружил сразу. Но нагоняя мне не устроил. А так спокойно сказал:

— Что, сержант, надоело сшиваться в тылу, на передовую захотел.? Ну ладно — так тому и быть. Только потом не пожалей...

Какое тут жалеть… Эшелон уже ждал отправки. Я мигом схватил вещмешок, побросал туда положенную бойцу посуду, прочие вещи и бегом на станцию. Нашел свой номер самоходки. Доложил по форме. И вот мы в пути. Штаб наш находился на станции Правда. Туда, на сборный пункт, свозили выпускников всех учебных полков, Поезд погнали по окружной Московской железной дороге. И я впервые увидел нашу столицу. Прекрасную для меня, сибиряка. Но вооруженную — с железными ежами на проспектах, с заградительными аэростатами в небе.

Воевал я в составе Второго Украинского фронта, командовал которым Родион Яковлевич Малиновский, в 27-й армии, 25-м Уманском отдельном танковом полку. Последнему придали десять самоходок, и мы своим ходом от станции Фокшаны перебазировались под румынский город Яссы, где готовились к наступлению.

Стояли в лесочке. И я вам скажу — природа в Румынии действительно фантастически красива. В этом временном затишье мы просто любовались ею. Молодые ведь были. Романтики. Ругали немца, что он наносит ей такой варварский урон.

И вот мое первое утро на передовой. Пять часов. К солдатам пришли политруки. Проинструктировали, что и как. А потом предрассветная тишина разорвалась настоящим кошмаром. Полтора часа длилась артиллерийская подготовка. За нами, в овраге, стояли «катюши». От их залпов сотрясалась земля, истошно вопило небо. Снаряды с невероятной скоростью проносились над нашими головами. А там, где они падали, был настоящий ад. В этом я убедился собственными глазами, когда попал туда вместе с другими нашими наступавшими бойцами.

А до этого нам предстояло преодолеть до передовой полтора километра. Не на полном ходу. Крикнешь механику-водителю: «Короткая!», и самоходка замрет для выстрела. Потом опять мчится по вздыбившейся земле. Мы успели выстрелить раза три. И вдруг неожиданно взрыв. Оказалось, попали на минное поле. Огненный фонтан взметнулся из-под левой гусеницы самоходки. Потом я плохо что соображал. Нас было четверо: командир, наводчик, заряжающий и водитель-механик. Повыскакивали из машины (слава Богу, она не загорелась) и в воронку от бомбы, заняли там круговую оборону. Попали между двух огней. Спереди обстреливают немцы. Сзади ошалело налетают наши пули.

Потом оказались там, где ложились снаряды «катюш». Стошнило. Аппетит пропал. Каким-то безразличным стал ко всему. И было из-за чего. Земля вся перепахана снарядами. Из нее торчат человеческие руки, ноги, головы. Кругом кровища, куски горелого мяса. Тошнотворный сладкий запах. Один Т-34 подорвался на фугасе. Экипаж весь вдребезги. Одного парня из него знал,.с зубами из нержавейки. Так от него осталась одна челюсть...

Оклемался я, правда, от потрясений быстро: на фронте ведь ко всему привыкаешь. Пришла «техпомощь», постаскивала все разбитые самоходки и танки в одну кучу. Те, которые пострадали мало, починили. Другие, безнадежные, пустили на запчасти. Нас, оставшихся в живых, повезли на машине догонять полк. На самоходке я был наводчиком. Теперь определили на Т-34 заряжающим.

А картина между тем нашем фронте складывалась такая. Основные ударные силы ушли далеко вперед. В тылу же у нас оказалась вражеская группировка примерно в триста тысяч. Нашему полку при взаимодействии с другими частями и было поручено эту группировку уничтожить. Командиры называли ее Яссо-Кишиневской. В боях с нею я и получил Орден Славы III степени — первую свою награду. А дело было так.

В одном румынском селе (названия уже не помню), по данным нашей разведки, скопилось много пехоты. Нам, экипажам двух САУ-76 и двух Т-34, поручили ее уничтожить. Местность неровная, лесистая. Мы — в низине, неприятель — на пригорке. Рванули в наступление. А вместо пехоты нас встретили залпы пушек. Впереди идущий Т-34 сразу же загорелся. Второй залп неприятеля достал самоходку. Не помню, как выбрался из машины. Нырнул в кукурузное поле. Две оставшиеся самоходки повернули назад. Я за ними. До сих пор удивляюсь, что догнал. Правду говорят — силы человеческие в экстремальных ситуациях удесятеряются. Машины летели как птицы. И тем не менее я не отстал. Подали руку, помогли взобраться. И все это на полном ходу.

Только вернулись к своим, как нас снова посадили на САУ-76.

БОЙ ГРЕМЕЛ ВСЮ НОЧЬ

Александр Феоктистович прервал на минуту свой рассказ, выглянул сквозь оттаявшее редакционное окно на улицу, где под ярким весенним солнцем отогревались на лавочке говорливые пенсионерки, о чем-то тяжело вздохнул и продолжал:

— Второй Украинский фронт в ту пору ушел вперед на сто километров. А Яссо-Кишиневская группировка, стремящаяся выйти из окружения, причиняла в. нашем тылу много хлопот. Между нею и нами завязалась самая настоящая дуэль. Потери с обеих сторон были большими.

Самоходка спряталась под огромным деревом, вблизи дома. Дело уже шло к ночи. И немцы, и мы ориентировались по вспышкам залпов. Мы хитрили. Ударим выстрелом и поменяем позицию. Ударим и снова поменяем. Бой гремел всю ночь. Наш полк оказался сильнее. Измотал немцев вконец. Не выдержали дуэли. Начали сдаваться. Хорошо помню такую картину — выходят из лесочков потрепанные гитлеровцы. Без охраны. А у впереди идущего листок бумаги, как флажок. На ней надпись по-русски: «Сдаемся добровольно. Следуем в русский тыл».

В этом ночном бою мы потрепали немцев основательно. Сам видел восемь их подбитых легких танков, много другой техники, и уже не говорю про пехоту. Словом, группировка перестала существовать. Выйти из окружения, ей не удалось. А наш экипаж за бой получил ордена Славы. Все, как один человек.

Потом нам дали три дня отдыха. Фронт переместился к городу Плоешти. Там мы его и догнали. И пошли через Карпаты. И тут со мной произошло самое настоящее чудо. Говорят — в счастливой рубашке родился.

Под Сигишоарами немцы задержали наше продвижение. Со своей самоходкой мы замаскировались в кукурузном поле. А немцы все больше самолеты использовали. По три-четыре на нас налетали. Отбомбят, и восвояси. Мы от немецких летчиков в самоходке прятались. День стоял солнечный. Бомбардировщики видно хорошо. Появятсяся — мы нырь в машину. Отбомбили — снова на солнышко. А потом обленились лазить туда и сюда.

В очередной раз самолеты налетели, так мы под самоходку спрятались. А бомба возьми и разорвись по соседству. Нас всех четверых и ранило. Механик-водитель, пока его в госпиталь везли, по дороге скончался. Мне же сильно задело бедро. А чудо было в другом. В кармане брюк у меня «лимонка» лежала. Попади осколок несколькими сантиметрами выше, и от меня да и моих боевых товарищей только б мокрое место осталось.

— Повезло тебе, парень, — сказали мне в госпитале, принимая из моих рук боевую гранату. Так вот в сентябре 1944-го я и отвоевался. Потом мотался по госпиталям.

СЕВЕР НАЧАЛСЯ С МЯКИТА

— Короткая была у меня военная биография, — говорит Александр Феоктистович. -Но войну я запомнил на всю жизнь. Страшная это была война. Сколько однополчан моих в ней полегло. Сколько городов наших в ней было разрушено.

… Могилев-Подольский (Западная Украина), Чистяково (Донбасс), Дилижан (Армения)...

О Дилижане мне хотелось сказать особо, — оживляется Александр Феоктистович. -Мой брат Иван тоже был на фронте. Перегонял из Ирана американские «Студебеккеры». Так вот, дорога проходила как раз вблизи нашего госпиталя. И брат, оказывается, несколько раз проезжал мимо. А я в это время не однажды стоял у окна и глядел на проезжавшие машины. Мне и в голову не приходило, что в одной из них за рулем сидит мой брательник.

— Никогда не забуду встречу с родными, — с волнением говорит ветеран. — Было это зимой сорок пятого. Привезли меня в Кемерово. Иду с помощью костылей по улице. На одной стороне я, на другой — рабочие с родного завода. Один из корешей узнал меня. Объятия, радость.

… Утро. Мать уже встала. Стучу. «Кто там?» — спрашивает. «Я», — отвечаю. Посуду из рук выронила. Слезы. Соседи набежали. А ведь многие из раненых таких встреч боялись. Особенно безногие, безрукие. Фронтовики, не то что сейчас, после войны большим вниманием пользовались. все, что было у страны, им давали. Целый год лечили меня. Но все-таки получил инвалидность. Пришлось искать работу попроще. Определили в диспетчеры на один из заводов. А в 1951 году следом за братом Иваном на Колыме оказался, работал токарем, диспетчером в Мяките. В 1969-м переехал в Палатку. Девятнадцать лет отработал на автобазе диспетчером. А всего мой северный стаж — 37 лет.

Здесь встретился с Татьяной Дмитриевной. Сорок третий год с ней супружествуем. Старший сын, Борис, инженером-программистом по окончании Ленинградского института народов Севера работает в Магадане. Две дочери. Младшая, Ольга, сейчас по уходу за ребенком. А до этого в торговле трудилась. Старшая, Елена, Владивостокский университет окончила. В Магаданском авиапорту инженером-метеорологом состоит.

— Так что, жизнь прожил не зря, — подытожил Александр Феоктистович. — Отечество от фашистов защитил, Север помог осваивать, детей в люди вывел. Будет о нас с женой память на земле.

RSS
Нет комментариев. Ваш будет первым!
Загрузка...