Борис Терехов. ДЯДЯ ПАША

(Опубликовано в № 15 газеты «Заря Севера», 2009 год).

Страна вела войну. Союзники отгружали ленд-линз. За поставки рассчитывались золотом Колымы и жизнями сотен тысяч заключенных.

Три месяца летней навигации, когда была возможность добраться морем с “материка”до бухты

Нагаева, использовались для заброски на Колыму максимального количества заключенных, этого самого, в те годы, доступного, не требующего предоплаты или оплаты золотом, человеческого материала.Их завозили партиями, как скот, в трюмах, десятками тысяч за навигацию, что бы возместить, как естественный падеж от болезней, цинги, голода, рабского труда, так и профилактический 

за невыполнение плана, за “порчу оборудования”, за старые “грехи”, да и просто так, в назидание другим.

Наверняка, дядя Паша был из тех бывших зэков, которых, по окончании лагерного срока, просто не выпустили “на материк”, прикрепив им на долгие годы словесный артикул-“спецконтингент”─ колонизированные лагерники.

Лиственничный барак, печи, тряпичные занавески-перегородки, топчаны. Добавьте сюда букет запахов от махорки, от беспрестанно высушивающихся роб и портянок, от постоянно завариваемого чифира ─ вот набросок интерьера дядьпашиного жилища, типичного для всех поселков Колымы. Дети интуитивно тянутся к сильным людям. Дядя Паша был шахтер, бригадир, силач. Харизматичная личность.

Уж и не помню, с чего началась наша дружба.Но я бывал в бараке, кажется, чаще, чем дома. Мне, мальчугану-несмышленышу, здесь всегда были рады. Должно быть, эти мужики, отдавшие свои лучшие годы каторге, положившие здоровье и судьбу в надрывном труде, оторванные от семей, глядя на нас, видели своих детей….

─ Ветродуйчик, чаек будешь пить?—дядя Паша высился надо мною с алюминиевой кружкой в руке.

Я утвердительно кивнул, зная, что к чаю прилагается кусок рафинада и большущий ржаной сухарь. В слове “ветродуйчик’ не было ничего обидного.Метеорологов называли-ветродуями, сын метеоролога─ветродуйчик. В произношении дяди Паши это слово звучало особенно ласково.Может, так он компенсировал потребность в естественной человеческой нежности и за-

боте.

Мои детские “проблемы” всегда выслушивались, советы давались дельные. Теперь трудно вспомнить подробности, но, верно, что-то вроде “Будь мужиком!”. Я соглашался и, разглядывая зеркальце, вставленное в кусок тектонической породы, обещал быть лучше и сильнее.

Про карандаши я рассказал во всех подробностях, от того момента, как я их украл и совершил сделку с мужиками из соседнего барака, до шести ударов ремнем, с удивительной точностью пришедшихся на мою горемычную попку. 

─Что ж, ─ подытожил дядя Паша ─ поступил ты плохо.Постарайся вернуть. Хотя бы часть.

─ Да-да,─ подтвердил Ильяс, товарищ и сосед дяди Паши, протягивая мне очередной сухарь,

─ непременно верни.

Забегая вперед, скажу, что несколько карандашных остатков вернуть удалось.Но была еще одна отцовская порка. На этот раз из-за пропавших карточек, по которым выдавался табак на всех работников метеостанции.Это было более драматично. Естественно, мое реноме было запятнано, доверие родных утрачено. В мою непричастность к инциденту не поверили и, после

очередной экзекуции, я нашел убежище в дядьпашином углу, на топчане.

Но, как говорится, справедливость восторжествовала.На следующий день в барак вошли три че-

ловека. Отец, мать и работник метеостанции. Под пристальным взглядом отца человек делает

шаг вперед и….признается в краже талонов.Сбежался народ─невиданное дело─перед шести-

летним пацаном извиняются взрослые люди.Отец тогда присел, притянул к себе и сказал:”Пр-

ости, сынок”.

Обостренное чувство справедливости было отличительной чертой моего отца, Иван Павловича.

Теперь же я испытывал глубокое чувство вины перед родителями.

─Глянь-ка─дядя Паша протянул фотокарточку удивительно красивый женщины с огромн-

ыми печальными глазами.

─Это жена?—смело предположил я.

─Это Полинка,─через паузу почти прошептал дядя Паша,─Где она теперь? Не знаю… Может

далеко, а может─близко…

─Красивая!

Он печально улыбнулся и бережно уложил фотографию в самодельный футляр из газеты.

─Ну, беги домой, ветродуйчик! Солнышко сегодня хорошо припекает.

Гори, гори, моя звезда.

Освоенная Колыма расширялась, обрастала инфраструктурой.Людей необходимо было кормить,

лечить, учить, обогревать. Аркагалинская ГРЭС давала свет всей Колыме. Аркагалинская шахта,

в свою очередь снабжала углем электростанцию.

Индикатором работы шахты служила большая красная звезда, установленная на вершине коп-

ра, подсвеченная лампочкой. Звезда светится─идет уголек “на гора”, нет света─проблемы с уг-

лем. Все жители инстиктивно поглядывали на звезду. Она была людским флюгером, определяя

силу переживаний жителей поселка. Стоило звезде погаснуть, уныние овладевало поселком.

И вот─не светится звезда над шахтой! Третьи сутки подряд! Мой детский слух улавливает

часто повторяемые фразы: “Выехала тройка из Магадана”.Что за тройка? Пылкое детское во-

ображение рисует упряжку белогривых лошадей, вскачь несущихся по центральной трассе, об-

гоняя грузовики.Всеми этими соображениями делюсь с дядей Пашей.Тот перестает улыбаться

, двигает жевлаками и поправляет сушащуюся на печи робу. Весной сорок пятого только дети

подобно мне, не знали, что тройка─это расстрельная бригада, оценивающая ситуацию, вынося-

щая приговор и приводящая его в испоолнение тут же.Гаранинская тройка, по имени первого

и самого жестокого колымского палача.

Дядя Паша понимал это прекрасно.Это понимали все! Я был одним из немногих непосвященных.

Невыполнение Государственного плана─тут уж не оправдаешься.Верная смерть.Правосудие условно и однобоко─кто-то должен быть наказан, сиречь─расстрелян.Я тогда не понимал, что

в списке этих “кто-то” и дядя Паша и …мой отец, который хоть и возглавлял работу метеос-

танции, являлся, по партийной линии, председателем шахткома.

Отец, оценив ситуацию, решил отправить семью в безопасное место.В глухое селение в тундре,

где никто не будет искать. Видимо, подобный вариант событий давно оговаривался с местным

жителем, якутом Захаром. Потому, подходя к дому, я увидел оленьи упряжки, с упакованным скрабом на нартах.Ждали только меня, все было готово к отъезду.

─Сынок,─окликнул отец,─пойдем, отпустим Кешку.

Кешка был горностай. Его поймали в самом начале зимы в большой куче угля, сеткой огоро-

дили угол, соорудили жилище и он стал полноценным жителем метеостанции. Даже наши лай-

ки, Найда и Байкал, смирились с его присутствием.Кешка, как будто чувствовал, что сейчас произойдет что-то очень важное, нервно бегал вдоль стенки, тыкаясь в нее своей мордочкой. Он игнорировал наструганную оленину и выжыдающе смотрел на меня с отцом Открыли дв-

ерцу кешкиного жилища и отошли в сторону.Горностай выглянул, поводил головой, словно убеждаясь, что путь свободен, сделал большой прыжок, присел, посмотрел на метеостанцию, махнул головой, словно прощаясь, и был таков. Прошай, Кешка!

Меня усадили в нарты рядом с мамкой и сестрой, укрыли оленьями шкурами. На вторых нар-

тах уже сидели тетя Лиза и ее дочка Валюша. Отец печально смотрел на нас, видимо, прощаясь навсегда.

─Пап, увидишь дядю Пашу, скажи, что я его люблю.

Сложно сказать, что творилось в душе отца в этот момент.Вероятно, как все настоящие мужи-

ки, он сдерживал слезы и неистово желал одного, чтобы все обошлось и все остались живы и

здоровы.

Пребывание в стойбище дяди Захара, это вереница отдельных эпизодов, выхваченных цепкой

детской памятью из многообразия, свалившейся на меня новизны.Огромное жилище, где были и

было все─люди, собаки, новорожденные оленята, тепло, еда, заунывные песни.Это огромный, слепя-

ще-белый простор тундры, мягкость оленьих губ, слизывающих кусок хлаба с ладони.Это новая,

такая не понятная, но очень удобная и теплая одежда. Это тревожные лица мамки и тети Лизы, ко-

торые выбегали из юрты при каждом постороннем звуке и всматривались, не едет ли кто? Это, наконец, слова Захара:

─Возвращаться надо, однако,-

узнавшего, по одним, только ему известным приметам и сообщениям, что пора.

Горечь кедровая

Выехали рано утром. Оленьих упряжек было три, одна из которых была нагружена олениной,

рыбой, туесками.Дорога к дому, всегда кажется длиннее, чем в гости.С вершины соседней с ме-

теостанцией сопки, был виден копер шахты.

Звезда горела.

Мамка быстро перекрестилась.Найда и Байкал несутся наперегонки навстречу нартам. Отец и

дядя Петя, Валюшкин отец, идут навстречу.Лайки стараются выразить свою собачью радость, ли-

нув меня, сестру и Валюшку прямо в лицо.Отец полуобнимает мать, говорит тихо и я вижу, как она медленно оседает на снег.Смотрю на отца, мать, дядю Петю и понимаю, что произошло стра-

шное, то, что я не забуду очень долго, может быть, всю жизнь.Ноги у меня подкосились, я не присел,

я просто упал и забился в ознобе и рыданиях.Завыли Найда и Байкал.Потом провал, глубокий бо-

лезниный сон.

Болел я долго и тяжело.Должно быть, около пары недель. При ограниченности всяческой ме-

дицинской помощи, лучшим лекарством оставалась материнская любовь и забота. Мать меня

выходила. Матери лучшие врачеватели.

Встав на ноги, первым делом я направился в барак, к дяде Паше.

Что-то было не так. Встречавшие меня знакомые, отводили взгляд. В бараке была перестан-

овка─ не стало занавески, отделявший угол комнатушки, где стоял топчан дяди Паши… Не было и самого дяди Паши. Зеркало в каменной оправе стояло на чужой тумбочке.

Где дядя Паша?

Ильяс тяжело вздохнул и достал из тумбочки прямоугольник, По знакомой газетной об-

ертке, я понял, что это фотокарточка Полинки. Протянул его мне.Я бережно, не разворачивая,

провел по нему рукой, как делал это дядя Паша, и убрал в карман.

Как в тумане мы вышли из барака и направились к окраине Аркагалы.По дороге Ильяс на-

ломал несколько веток от куста кедрового стланика. Я вдыхал его горьковатый запах и ниче-

го не соображал.

Свежеструганный крест был воткнут в мерзлую земляную насыпь. Ильяс всовывал в насыпь

хвойные ветки, а я щурился, вчитываясь в буквы на прибитой к кресту, отполированной до

зеркального блеска, металлической пластине. “ДЯДЯ ПАША”.

Потом был День Победы. Было всеобщее ликование и радость. Было рождение брата. Зимой

1946г.мы, дети, часто болели и мамка настояла на переезде в благодатную Олу, поселок на берегу

Охотского моря, к овощам, молоку, жизни.

В перетурбациях дальнейшей “материковской” жизни исчезла из виду, затерялась фотокарточка

Полинки, самого дорогого, что было в этой жизни у дяди Паши. На обороте фотокарточки была

.надпись:”Храни и Помни. Дядя Паша” Не сберег, прости меня… Но осталась память о моем друге дяде Паше, колымском шахтере, расстрелянном из-за ушедшего угольного пласта. Осталась засечка в сердце о герое-мученике бездушной Колымы.

Я пережил тебя, дорогой.

Я стал, как обещал, взрослым и сильным.

Я не забыл, тебя, дядя Паша.

RSS
Нет комментариев. Ваш будет первым!
Загрузка...