Борис Терехов. ГОРЯЧЕЕ ЛЕТО 53-ГО

(Опубликовано в №22 газеты «Заря Севера», 2010 год).

Колонна из пяти крытых брезентом грузовиков, медленно разворачиваясь, остановилась на пятачке около столовки колымского поселка Палатка. Середина июля нежаркого по климатическим показателям, но очень горячего по событиям, лета 1953 года — первого после мартовской амнистии.

Тогда из ста восьмидесяти тысяч заключенных по уголовным статьям, отбывавших срок в колымских лагерях, на волю была отпущена почти половина.

Оживленная Колымская трасса пуста. Около магазина, что напротив столовки на другой стороне трассы, этого второго по значимости, после клуба, места встречи жителей поселка, людей нет, на дверях большой замок, ставни окон закрыты. Тишина.

Только редкие всхлипы сторожевых овчарок у концлагеря, расположенного чуть левее и дальше, в метрах пятистах-шестистах от столовки и «изолятора-холодильника» у подножья сопки, в метрах трехстах, нарушают ее.

Моторы машин заглохли, задние борта открылись и с отборным матом, с обрывками недопетых куплетов «…будь проклята ты Колыма…» на землю стали выпрыгивать люди. Сначала из четырех грузовиков по два вооруженных охранника, из пятого – еще десять.

Из кузовов первых трех машин — людская масса, разношерстно одетая в телогрейки, свитера, пиджаки различных покроев и расцветок, в спецовки темного цвета — человек по двадцать из каждой. Тут же справляют малую нужду. Переругиваясь, образовывают что-то наподобие строя, по привычке — руки за спину, и в сопровождении четырех охранников отправляются в столовку.

Через некоторое время кузов четвертой машины покинуло еще пять человек. Темные и светлые габардиновые плащи, костюмы, на ногах до блеска начищенные хромовые сапоги, штиблеты, таков был «прикид» этой группы.

Поток амнистированных по трассе начался еще в мае месяце. Майские и июньские колонны проходили не останавливаясь, сквозняком. Это ехала «шантрапа», «указники», лагерные «шестерки» и с ними «доверенные».

За прошедшие два месяца по всей длинной цепочки пути — колымские лагеря — центральная часть страны – была выстроена инфраструктура уголовного мира. Расставлены нужные люди, подготовлены «малины» и «хазы», воровской «общак» распределен по точкам.

Уголовный мир ждал своих героев. Ждал их и уголовный розыск больших и малых городов страны.

В середине лета 1953 года, в этот «бархатный» на колымской трассе и Охотском море сезон, на материк отправилась лагерная уголовная элита. Теперь, как минимум раз в две недели, поселковая столовка, слава о которой гремела по всей трассе, стала обязательным остановочным пунктом перед Магаданом.

Тридцатилетний Николай Дронов – «Дрон» — уроженец Ростова-на-Дону, мотал свой второй десятилетний срок. Разбой. На Колыму он попал в 1951 году, когда туда был выслан отъявленный уголовно-бандитствующий элемент, который власть не могла удержать в центральных районах страны.

На пересылках Владивостока и Магадана ему пришлось поучаствовать в кровавых разборках «сучьей» войны…

1941 год…Заключенные всей страны, а это несколько миллионов человек, были поставлены перед выбором, фронт или тюрьма, фронт или, нередко, – казнь? Перед «врагами народа» — «политическими» — этой альтернативы почти никогда не было, власть считала их слишком ненадежными. Последний шанс искупить вину выдавался почти исключительно криминальным элементам. Штрафные батальоны, заградительные отряды НКВД, безнадежные с точки зрения выжить участки фронта — смерть или пролитая кровь и тогда — фронтовая свобода. Вот предстоящий путь.

Многие избрали эту солдатскую долю, прекрасно понимая, что они преступают воровские законы, нарушая главную заповедь блатного – не сотрудничать с властями. Самое страшное их ожидало после окончания войны. С орденами, медалями, пролитой на войне кровью, большинству из них не удастся найти себя в мирной жизни разрушенной и разоренной страны. Надо вкалывать в поте лица, работать по двенадцать часов в сутки. Они этого просто не умели.

Убивать на войне и … в мирной жизни, рисковать в разведке и… при грабеже, «полоскать мозги» врагу и … «фраеру» – это по правилам, соответствует воровским законам. Философия мышления и реальность бытия логично вернули их к прежнему ремеслу, а на финишной прямой – поимка, суд, срок, лагерь.

Многие надеялись на радостные встречи с бывшими подельниками, лобзание, бесконечные рассказы за чифирком о подвигах, возврат на прежнее место в воровской иерархии, но… «солгавшему однажды веры нет». Их не приняли.

По воровским понятиям они «ссучились» стали «суками», «автоматчиками». Началась война на истребление. «Сучья» война.

Дрон никогда не нарушал законы зоны. Выжил в разборках с «суками», поимев раздробленную ногу после «трюмирования» — избиения ногами на пересылке в Ванино, и потеряв по два пальца на обеих руках, отказавшись целовать нож на пересылке в Магадане. Его тело украшали все знаки «воровской доблести» — наколки. На запястье отрубленного пальца правой руки осталась половинка «штыка» — этого старейшего воровского знака, символизирующего силу, угрозу, несгибаемость.

В 1952 году, когда в лагерях Колымы несколько поутихла кровавая разборка блатных и «cук», положившая в вечную мерзлоту с биркой на ноге не одну сотню заключенных с обеих сторон — и среди них таких авторитетов, как Полтора Ивана Балабанов, Полтора Ивана Грек, Король, Чибис, Вантяй, когда лагерное начальство на материке и на местах осмысляло эту статистику потерь, сравнимую лишь с потерями 1937-1938 годов – периода «гаранинщины», периода выявления и расправы без суда и следствия пресловутыми тройками УНКВД по Дальстрою с «саботажниками», «вредителями», «троцкистами», когда хватило здравого ума разъединить по лагерям и зонам враждующие группировки, Дрон был «коронован» и поставлен «смотрящим» в лагерь поселка Палатка.

Основной контингент лагеря составляли «мужики», независимая часть заключенных, работающая на автобазе поселка. К ним Дрон не имел никакого отношения. А вот несколько сот блатных в лагере были его контингентом. По состоянию здоровья и невидимым нитям согласования между лагерными «авторитетами» и представителями власти – «режимщиками», он был направлен рабочим на метеостанцию поселка.

Метеостанция располагалась отдельно от жилого сектора, на сопке при въезде в поселок.

Весь поселок, территория лагеря, «изолятора-холодильника» были, как на ладони. Расположенная у подножья сопки столовка, где каждый уважающий себя шоферюга Колымской трассы откушивал у Аскера — повара из грузин, прославившего себя и свое заведение на более чем тысячекилометровом ее протяжении на долгие годы, была идеальным для Дрона местом встреч и передач «маляв» своим подельникам дальше, в глубь Колымы.

Ведь поселок Палатка – ее ворота!

Обязанности рабочего на метеостанции – поддерживать тепло в доме, обеспечить водой, помогать, когда требовалось, проведению регламентных работ — были не обременительны, не нарушали его статуса, но открывали большие возможности для связи блатных лагеря с внешним миром…

Начальник пересылки в Магадане, майор госбезопасности Братиш, прочитав сообщение, выругался и вызвал к себе помощника.

— Читай!

В нем сообщалось, что согласно графику в центральных районах Колымы сформирована колонна — шесть крытых грузовиков, девяносто бывших зеков, двадцать человек охраны. В двух грузовиках три «элитные суки» с подельниками, двадцать пять человек, остальные – в основном «указники», «беспредельщики». К выезду готовы.

Недельные июньские шторма на Охотском море нарушили график отправки амнистированных. На пересылке в городе скопилась большая группа блатных. Допустить встречу враждующих группировок нельзя, это опять кровавая бойня, но и задерживать конвой на месте – проблематично. Девяносто человек рвутся на волю.

Резюме майора было кратким – решай!

И через час решение было принято – по пути следования, а это около восьмиста километров, четыре, а если надо и более дней пути, подельников с пищевым отравлением уложить в стационары лагерных больниц, трех «элитных» c минимальным сопровождением – изолировать в поселке Палатка. Там знаменитая столовка у трассы, магазин напротив, там Дрон с облегченным режимом лагерного содержания и своими увечьями и, наконец, надежный «холодильник-изолятор», процент возвращения из которого катастрофически мал.

Ближе к вечеру в поселок отбыл помощник с бочкой внепланового спирта. На следующий день колонна с амнистированными начала свое движение к Магадану.

Дрон заметно нервничал. Пришла «малява» – на пароход, на материк отправилась амнистированная «сучья» стая, среди которой ее предводители, его «крестники» по пересылке в Ванино и Магадане.

Хорошо зная воровской мир, его логику и законы, Дрон был уверен – этот конвой обязательно сделает привал в поселке.

В лагерь из Магадана прибыл «большой начальник», в магазин, который при въезде в поселок, на радость жителям завезли внеплановую бочку спирта, товарки стихийного рынка у трассы, напротив магазина, уже два дня отсутствовали, в охране лагеря чувствовалась напряженка. Все ждали и готовились.

Разработанный в Магадане сценарий с «небольшими, но существенными поправками» был реализован.

Аскер приготовил для отъезжающих на материк вкуснейший обед, Дрон был великолепен в роли и должности официанта, четверть бочки спирта, предварительно оставленная в подсобке магазина, с минимальным для него ущербом доставлена «отпускникам».

Пьяное побоище было реальней реального. Интерьер столовки был разрушен по ходу пьесы.

Из лагеря с собаками прибыло подкрепление, затем несколько человек с медсумками и носилками. Амнистированных выводили и сажали в машины. У многих были перебинтованы головы. Несколько человек просто закинули в кузова, видимо были мертвецки пьяны. С отборным матом и нестройными попытками затянуть песню колонна продолжила путь на Магадан.

Примерно через полчаса в сопровождении десятка охранников из столовки вынесли двое носилок с закрытыми телами, за ними вывели двоих со связанными руками, процессию замыкал Дрон с опущенной головой и руки за спину. Процессия направилась в сторону лагеря и метров через двести свернула налево к «изолятору – холодильнику».

До Магадана, до парохода оставалось всего 87 километров…

P.S. Через несколько дней Дрон вернулся на работу на метеостанцию.

RSS
Нет комментариев. Ваш будет первым!
Загрузка...