Павел Засухин. ГОРЬКАЯ "МИМИКА"

(Газетный вариант. Опубликовано в №№ 30 и 32 газеты «Заря Севера», 2015 год).

Эта история, начавшаяся в посёлке Хасын в 1965 году и, вроде бы, окончившаяся в 1969-м, имеет все черты политического детектива. В ней есть «преступники», «сыщики», суд, наказание и архивы спецслужб. Однако, если рассматривать факты из дня сегодняшнего, детектив нам покажется перевернутым: кто и кого наказал – мы знаем, но вот мотивы следствия и настоящие цели органов госбезопасности до сих пор остаются предметом различных гипотез. Изучив весь доступный материал, я пришел к собственным выводам, но о них расскажу в самом конце повествования.

…Передо мной на столе – толстая стопка листов. На первом чертёжным пером, оттеночным шрифтом выведено большое слово: «Мимика». А ниже машинкой отстукано: «Литературный сборник. Пос. Хасын, 1965 год». Это – копия последнего сохранившегося оригинала.

На сам оригинал в зеленом ледериновом переплете мне только дали посмотреть. Но Борис Владимирович Карельский, геолог, большой друг нашей редакции, был настолько любезен, что лично ксерокопировал внушительную пачку бумаги. Именно через Карельского я вышел на хранителя уникального раритета. Ирина Львовна Жуланова, доктор геологических наук, живет в городе Магадане. Ее ныне покойный супруг Борис Геннадьевич Жуланов и являлся одним из авторов и составителей «Мимики». По договоренности с ней, как с правообладателем, в настоящей публикации я приведу лишь фрагменты из произведений, легших в основу сборника 1965 года.

Впрочем, впервые услышал я о самом факте существования хасынского самиздата от другого автора, отметившегося в «Мимике». Геннадий Сергеевич Скирпичников, не так давно скончавшийся после тяжелой продолжительной болезни, в Магаданской области и на Чукотке был известен как художник, создававший прекрасные картины из камня. За свои пейзажи, выполненные в уникальном стиле флорентийской мозаики, он был отмечен не только премией губернатора, но и призами всероссийских выставок. Мне приходилось писать о нем именно в этом статусе.

Так вот, в молодости Скирпичников был еще и поэтом. И как вспоминал он, изначально экземпляров сборника «Мимика» было шесть – ровно по числу авторов. Свой экземпляр он, даже если и сохранил после всех перипетий, мне не показывал.

Так что же такое эта самая «Мимика»?

Это классический самиздатовский литературный сборник времён излёта «оттепели». Таких по стране было много – они выходили в свет в разнообразных НИИ, университетах, даже в средних школах, словом, там, где концентрировались люди творческие, желавшие нести свои мысли в печатном виде в массы, но официально писателями не признанные. (Напомню, что в СССР публиковались, преимущественно, писатели с официальным статусом – члены соответствующего союза. Другим пробиться к типографскому станку и большим тиражам было очень трудно).

Технология изготовления самиздатовских литературных сборников была и проста, и сложна одновременно.

Рукописи перепечатывались на пишмашинке под копирку. (По собственному опыту знаю, что восемь-девять закладок бывали читаемы, в зависимости от качества машинки). Затем получившиеся стопки бумаги переплетались. На обложку обычно шёл дерматин, ледерин или, гораздо реже, коленкор. Искусством переплёта владели, конечно, далеко не все (опять же, по собственному опыту, уверяю – это искусство). Но у хасынских геологов не было здесь проблемы, потому что в Центральной геолого-геофизической экспедиции переплет был частью производственного процесса – толстенные отчёты, как правило, требовалось хранить в виде книг.

Как видим, по форме хасынцы ничего экстраординарного не изобрели.

Однако же, хасынская «Мимика», безусловно, является одним из первых самиздатовских опытов в стране. Прогремевший на весь мир московский «МетрОполь» вышел в 1979-м, то есть, на четырнадцать лет позже.

По содержанию же… Скажем сразу, авторы перед собой глобальных задач не ставили. Впрочем, дадим слово им самим. Вот короткое предисловие к «Мимике».

«Открывший наш сборник, тебе предстоит познакомиться с личными делами шести не похожих друг на друга людей. Естественно, возникнут симпатии и антипатии. Но хочется надеяться, что ты не останешься равнодушным.

Мы не поэты и не писатели, в полном смысле этого слова, нас просто иногда влечет к карандашу и бумаге. Вот эта тяга и место временной прописки — пос. Хасын объединили нас. В результате получился литературный сборник. «Поскольку вещь существует, то, безусловно, в ней что-то есть».

Уважаемый Читатель!

Если тебе захотелось высказать свои впечатления о прочитаном, к твоим услугам в конце сборника раздел: «Отзывы».

Б. Жуланов, С. Лисицына, Э. Махновецкий, А. Михайлов, Г. Скирпичников, Л. Шпилько».

Обратите внимание, что авторы здесь выступают, как единое целое. И это правильно – их объединяет общая страсть к литературе и желание реализоваться в творчестве.

Их творчество характерно для советских «шестидесятников».

Насколько позволят газетные площади, коротко освещу, что они опубликовали в «Мимике». Борис Жуланов представлен рассказами «Одиночество», «Прохиндей», миниатюрами «Опусы №№1-21» и стихами.

«Сопки плешивые, солнце холодное.

С грязью из под колес плюется автобус.

В безумной пляске всю вечность вертится

Нашей старой планеты глобус.

А я навстречу ветру весеннему,

Навстречу запахам смрадным помоечным,

Рыгаю проклятья стихами Есенина

Улыбки прохожих мне в сердце вонзаются горечью…»

Светлана Лисицына отдала в сборник свою вещь «Сказочка» и стихи.

«Во мне что-то есть от поэта.

Ты разве не знаешь об этом?

Быть может — душа, что ищет

Красот даже там, где нище,

Иль сердце, что вечно рвется

К тому, что уму не дается.

Быть может — мечты, что могут

К планетам найти дорогу.

А может — любовь, что силой

Любые преграды б сносила.

А может все вместе это -

Частицы души поэта».

У Анатолия Михайлова – наибольшая доля в сборнике. Это прозаические произведения «Покровский бульвар», «Главное, ребята, сердцем не стареть!», «Колыма» и «Отброс».

Вот маленький фрагмент «Колымы»:

«Дерьмо» — сказали ему люди.

«Щенок» — сказали ему женщины.

«Предатель» — сказала ему та, далекая, единственная и чужая.

И он завыл.

Припав к мерзлой земле, запрокинув голову, закатив слезящиеся глаза на холодное светило, он выл, как стонал, протяжно, жалобно и заунывно…

А когда на обочине нашли его замерзшую свалившуюся шкуру с застывшими стекляшками глаз, люди сказали: «Это собака» и даже не заметили, что на одной из его лап возле поломанных когтей выколота КОЛЫМА.

А над Колымой — солнце синий полушар, полыхающий холодным беззвучным и никчемным пламенем»

Геннадий Скирпичников «отметился» коротким рассказом без названия и стихами, одно из которых здесь приведу.

«Дороги, которые мы выбираем,

Дороги, что нас выбирают сами,

Дороги, что были, дороги, что будут

О нас позабыли, о нас не забудут.

На рельсовой стали следов не отдавишь.

На зеркале моря царапать устанешь.

А по поднебесью когда пролетаешь,

Ни кровью, ни песней

Тропы не оставишь.

Дороги не помнят вагон-ресторана.

С дорогой знакомят костровые раны.

Дороги забудут качанья каюты,

Но помнят минуты усталости лютой.

Когда же, бывает, по бездорожью

С бродячим зудом, с последней дрожью,

Шагают, вминая нетронутость, ноги,

Тогда возникают приметы дороги».

У Леонида Шпилько вышла поэма «Ты помнишь, друг, Керек-Кудук» и отдельные стихотворения. Вот, для примера, «Песенка ожидания».

«Лежу, тоскую, жду вертушку,

Опять, пожалуй с ночевой,

Последнюю смакую сушку,

Сейчас бы пива, иль чего…

Покрепче.

Без пищи падает силенка,

А где-то шницеля, харчо.

Сейчас бы щуплого цыпленка,

Гуся, барана, иль чего…

Пожирней.

А где-то сверстники довольны

Собой, женою и борщом.

В душе тревожно, даже больно,

Мне б поцелуй, иль что еще…»

Как видим из вышеизложенного, никакой антисоветчины в произведениях нет. Это, по большей части, лирика. Может быть, как и всё творчество «шестидесятников», оно имеет духовные корни в «серебряном веке», а потому несёт некоторый налёт «упадничества». Но не более.

В реальной жизни авторы сильно отличались друг от друга: по возрасту, характеру, темпераменту и занимаемой должности. И на дальнейшей судьбе сборника «Мимика» сказалась личность лишь одного автора, о котором и будет, преимущественно, мой дальнейший рассказ.

Итак, Эрнст Соломонович Махновецкий. В 1959 году окончил Ленинградский горный институт, с 1961 по 1964 годы работал инженером в этом городе. На Колыму приехал в 1964 году, принят на работу в Центральную геолого-геофизическую экспедицию. В момент описываемых событий занимал должность начальника бурового отряда. Из интеллигентной семьи: мать — педагог, отец — инженер-экономист. Сестра — тоже инженер.

В его биографии не было бы ничего необычного, если бы не друзья.

Во-первых, в его хороших знакомых со студенческих лет числился некто И. Бродский. Для нас сейчас Иосиф Александрович – один из величайших поэтов, в земле Российской воссиявших. (Лично я полагаю его самым совершенным поэтом современности, а его произведения – практически безукоризненным образцом, на котором только и учиться стихосложению). Но в начале шестидесятых для официальных властей Советского Союза Бродский был асоциальным элементом, вызывающим раздражение еврейским мальчиком из окружения Анны Ахматовой.

В официальных биографиях великого поэта вы не найдёте никаких ссылок на его близкое знакомство с геологом Махновецким. Но свидетельство вот оно, передо мной: рассказ Э. Махновецкого «Дорога», помещённый в сборник «Мимика», начинается с посвящения – «Рыжему». Это – кличка Иосифа Александровича в дружеском кругу.

Цитата из рассказа «Дорога»: «Вот уже год в минуты тишины память послушно восстанавливает отдельные страницы встреч с тобой… и перебирает их строку за строкой, как любимые стихи… Встречи на работе, дома, в кафе, в автобусе… Но, пожалуй, лучшими были в импровизированной курилке за шкафом на втором этаже. Всего несколько минут в день, но редкие дни без них казались незавершенными… Подсознательно чего-то не хватало… И только сейчас, с вершины года, я вижу, что не хватало именно этих минут, — минут сигарет, тишины и немногословного взаимопонимания… Ты снимал маску балагура и говорил… Говорил медленно, задумчиво, будто осторожно вытаскивал слова из глубины, рассматривал их напоследок и дарил… Дарил отрывистые, не всегда последовательные фразы, фразы, запоминающиеся надолго… может быть на всю жизнь… Как-то ты сказал:

— Иногда представишь себе всю землю оплетенной плотной сеткой дорог… Становится жутко… Дороги переполнены людьми… люди сталкиваются и расходятся, идут рядом и недосягаемы друг для друга… У каждого свое… Дороги не видны ни летчикам, ни космонавтам… Движение можно лишь вообразить и перебрать в памяти маленький отрезок собственного пути… Здесь ничего нового, но каждый представляет это в свое время и по-своему остро…

Ты говорил, а мне рисовалась своя картина — по широкой дороге несется толпа… Лица расплываются…Каждый запоминает только ближайших соседей — рядом бегущих, да на мгновение задерживаются в памяти лица встречных…Большинство в этой толпе не видит, зачем и куда бежит, а передвигается по инерции, подхлестнутое вековыми законами и привычкой совместного бега…». (В данном случае троеточия – не символ сокращения, это цельный фрагмент, но такова орфография автора).

Близкое знакомство с Бродским Махновецкий, как видим, не скрывал. Поэтому, когда Комитет государственной безопасности при Совете министров СССР проявил внезапный интерес к сборнику «Мимика», буквально все окружающие сочли, что этот интерес продиктован связями хасынского буровика и ленинградского «тунеядца».

Вот как со своей точки зрения объяснял ситуацию Б. Жуланов в позднем своем очерке «По дороге на Олимп».

«Кончилась хрущевская оттепель. Политические заморозки становились все ощутимее. В марте 64-го в Ленинграде состоялся суд над Иосифом Бродским — будущим лауреатом Нобелевской премии. В сентябре 65-го арестованы Даниэль и Синявский...

На периферию, в провинцию, политические новации, как известно, доходят позже. Только в начале 70-го года бдительное око КГБ обратилось в нашу сторону. На край Советской земли в геологический поселок Хасын из Москвы вылетела оперативная группа «специалистов» в составе трёх человек. Как мне представляется, специалисты решали две задачи. Первая — выяснить умонастроения народонаселения восточных окраин Союза. Вторая — нейтрализовать Эрнста Самуиловича Махновецкого как потенциального противника советской системы, поскольку он имел какие-то отношения с осужденным за тунеядство антисоветчиком И. Бродским.

Решение обеих задач лежало в пространстве вокруг рукописного литературного сборника «Мимика». По первой задаче публика вокруг альманаха, предполагалось, была политически наиболее активно продвинута, по второй — собрать материал, чтобы обвинить Эрнста Самуиловича Махновецкого в распространении антисоветской литературы. Оказалось, что Эрик не только водил знакомство с Бродским, он еще интересовался новациями в литературе и под кроватью в общежитии держал чемоданчик со всякого рода самиздатом. Были в том чемодане, естественно, Бродский, Галич, прочие барды, роман Е. Гинзбург «Крутой маршрут» и разное другое в перепечатке на машинке или в фотокопиях.

И начались беседы — допросы. Не менее двух десятков человек прошли через эту процедуру, отвечая на вопросы и собственноручно заполняя обширную чуть ли не в четыре листа анкету — некий психоаналитический тест на политическую лояльность».

Два примечания к приведённому отрывку. Во-первых, Б. Жуланов ошибочно называет Эрнста Соломоновича «Самуиловичем», видимо, ориентируется только на свою память. Во-вторых, датировка приезда сотрудников КГБ здесь слишком неточна. Из других источников мы знаем, что работа «органов» с авторами «Мимики» началась весной 1969 года.

В более поздних воспоминаниях хасынцев, встреченных мною в обсуждении на краеведческом форуме, первопричиной визита госбезопасности на Колыму разные люди также усматривают в связях Махновецкого и Бродского.

Но насколько это соответствует действительности?

Конечно, раз и навсегда, окончательно чётко мы установим, какое задание было у командированных сотрудников Комитета госбезопасности, только в том случае, если будут открыты архивы этой организации, касающиеся данного дела. Насколько известно мне, пока такого не произошло.

Но давайте складывать известные на сегодня факты.

Первое. К тому моменту, когда оперативники пятого управления КГБ прибыли в поселок Хасын, Иосиф Бродский уже – в 1964 году — был осуждён по статье за «тунеядство» на максимальный срок – 5 лет ссылки. Реально отбыл два года, вернулся в Ленинград, сдал в печать свой сборник «Зимняя почта» (тот не вышел), стал зарабатывать переводами, рецензиями в журналах и даже снялся в эпизодической роли в кинофильме. Бесспорно, КГБ не оставлял поэта своим вниманием. Но история с Бродским уже была отработанной, до развязки – высылки из страны, ему оставалось всего ничего. Очень сомнительно, что пятому управлению понадобились бы какие-то контакты совершенно уже «прозрачного» поэта на Крайнем Севере. Компромата на него и так хватало с головой.

Косвенным подтверждением этого моего постулата служит то, что, повторюсь, нигде в биографиях поэта нет упоминаний о его контактах с Махновецким. Следовательно, власти в вину ему этот фактик не ставили.

Второе. Посмотрим, как отреагировало диссидентское движение в Союзе на интерес КГБ к Махновецкому.

Вот цитата из второго выпуска «Хроники текущих событий». (Это периодический самиздатовский бюллетень, выпускавшийся, предположительно, в основном Н. Горбаневской).

«В середине марта 1969 г. у … Эрнста Махновецкого произведен обыск и изъяты личные записи, блокноты-дневники, личная переписка, черновик рукописи его друга В. Н. Гусарова «Отчаянный сын тамбовского губернатора» (очерк о Л. Троцком) и отрывки из сатирической повести «О Дяде и его приближенных». Махновецкому обещали вернуть после пересмотра все, что будет найдено не предосудительным, и предложили написать объяснение, что он и сделал. Были приняты меры, чтобы скрыть факт обыска, но жители маленького поселка узнали об обыске еще до его окончания».

Вы здесь видите фамилию Бродского? Нет. И я не вижу. Зато в тексте присутствуют две другие фамилии, которые нам следует записать отдельно. На всякий случай.

Теперь переходим к третьему, основному факту – материалам товарищеского суда над Эрнстом Соломоновичем. Эти материалы подробно изложены в статье «Покаяние Эрнста Маховецкого», опубликованной в №74 газеты «Заря Севера» от 19 июня 1969 года.

К настоящему времени эта статья обросла легендами. Люди, её не читавшие, даже приписывают авторство текста самому Махновецкому. Но, поскольку у меня под рукой редакционный архив, нет ничего проще, чем сказать: статью написал тогдашний главный редактор газеты Борис Никитович Сулим, подписавшийся своим обычным псевдонимом «Б. Саянский».

Здесь необходимо остановиться на личности автора статьи – Бориса Сулима.

Я его знал лично, и могу засвидетельствовать — он до конца своей долгой жизни оставался по убеждениям несгибаемым коммунистом. Следовательно, для него диссидент Махновецкий был настоящим идейным врагом. Но Сулим был хорошим журналистом, и вся его творческая деятельность убедительно доказывает – фактов он не перевирал. Умалчивать о чём-то – мог, да, но это обычное явление при подготовке любого журналистского материала. К тому же, на «товарищеском суде» над Махновецким присутствовало 160 человек – автор просто не мог откровенно исказить «картинку» себе в угоду, ибо его тут же уличили бы во лжи геологи, люди образованные, многие так же, как и Сулим, состоявшие в КПСС.

В общем, фактам, изложенным в статье «Покаяние Эрнста Махновецкого», думаю, мы можем доверять (с поправкой на идеологические установки автора).

Однако перед детальным изучением того, что происходило на «товарищеском суде», давайте попробуем понять, почему дело ограничилось только лишь такой относительно мягкой формой разбирательства. Почему Эрнсту Махновецкому не «впаяли» какую-то из статей Уголовного кодекса РСФСР образца 1960 года? Подходящей, например, была статья 70 «Антисоветская агитация и пропаганда», предусматривающая лишение свободы от трех до десяти лет. Или статья 190, часть первая — «Распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй», до трёх лет лишения свободы, но тоже – не сахар?

Вот цитата из уже упомянутого здесь очерка Б. Жуланова «По дороге на Олимп». Описывается ход допросов, которым подверглись все участники сборника «Мимика».

«Я тоже отработал два часа на этих «посиделках», прикидываясь дурачком. А как иначе? Вопросы были один другого коварнее. Вопрос: «Вам Махновецкий предлагал или вы сами просили у него что-либо почитать?» — и специалист показывал на груду конфискованной литературы. И тут хоть так, хоть этак: либо Махновецкий мерзавец-распространитель, либо у тебя самого рыльце в антисоветском пушку. Запомнился один из последних вопросов: «Как вы теперь будете относиться к Махновецкому?»

Генка [Скирпичников – прим. П.З.] ответил примерно так:

— У меня с Махом (Махновецкий в междусобойчиках) есть личные конфликтные точки соприкосновения, но то, что он интересуется серьезной литературой на наши отношения никак не повлияет.

Я ответил проще:

— В прежних...

Даже теперь, задним числом, считаю, что это был один из немногих моих неброских, но гражданских поступков».

Как видим, геологи не стали сотрудничать с «органами» и не дали против Махновецкого необходимых показаний.

Я понимаю, что в нынешних либеральных представлениях СССР – страна сугубо тоталитарная, где, якобы, всё делалось так, как Политбюро захочет. Увы, действительность несколько отличается от этой картинки. Советская власть при Хрущёве — Брежневе свои собственные законы стремилась соблюдать, хотя бы по букве. Исключения из этого правила редки, и все они описаны в специальной литературе, взять, хотя бы, дело Файбышенко и Рокотова.

Хранение антисоветской литературы – само по себе не преступление. Для того, чтобы суд вменил статью 70 УК РСФСР, нужно доказать факт распространения антисоветских печатных изданий либо факт их пересказа другим людям. Даже если б сам Махновецкий показал на допросе, что давал читать антисоветскую литературу каким-то лицам (а он показал), для настоящего суда этого было мало.

Со статьей 190 всё ещё более прелестно: там надо доказать, что распространитель «измышлений» заведомо знал их ложность. (Я не сочиняю на ходу, это всё есть в комментариях Верховного суда СССР к УК, которые вполне доступны).

Сотрудники Хасынской ЦГГЭ реального оружия в виде показаний на товарища оперативникам КГБ не дали.

Поэтому руководству ЦГГЭ и было предложено организовать над Махновецким «товарищеский суд» – как над «случайно оступившимся». Тем более что, как я полагаю, это лишь в малой степени сказалось на истинных задачах сотрудников пятого управления. Как я покажу ниже, как раз более глобальной цели, недоступной тогда пониманию хасынцев, они достигли.

Итак, июнь 1969 года. Зал клуба поселка Хасын переполнен. В повестке дня собрания трудового коллектива ЦГГЭ один вопрос: «Обсуждение поведения Эрнста Махновецкого».

Из статьи Б. Сулима мы сразу понимаем, на чём Махновецкого «поломали» комитетчики, и почему он легко согласился на публичное раскаяние. А «поломали» его, судя по всему, на отце.

«Советский инженер Махновецкий, взахлеб читая клевету на все святое, что неисчислимыми жертвами завоевали и отстояли для нас старшие поколения, в том числе и его отец, старый коммунист Соломон Махновецкий, читая и пропагандируя эту клевету среди ближних, просто не замечал, как медленно, но верно лил воду на мельницу наших идеологических противников», — пишет Б. Сулим.

Надо заметить, что отец Эрнста, Соломон Махновецкий, в Великую Отечественную войну командовал полком. В момент описываемых событий он был жив и в статье упоминается дважды.

Б. Сулим описывает, что именно предъявили собранию в качестве доказательства.

«Не утруждая себя углубленным изучением марксистско-ленинской теории, минимум знаний которой он получил в институте, инженер Махновецкий на досуге с головой ушел в другую область познаний. Мня себя радетелем обиженных, спекулируя на издержках культа личности, он стал вкушать «запретные плоды». Начинал с малого. Где-то в подвыпившей компании ввернет соленый анекдотец… Его слушали, ему снисходительно улыбались, ему прощали. Еще бы — весельчак, умница. Такие в любой компании желанны.

Но, пожалуй, никто не ведал, что этот молодой геолог с тонкой усмешкой на губах, балагур и эрудит, человек с двойным лицом. На людях он свой парень «в доску». Оставаясь же наедине с собой, с усердием прилежного первоклассника переписывал в свои дневники очередную пачкотню злобных антисоветчиков. В дневники заносились личные наблюдения (зарисовки) с позиций «правдолюбца», в коих сознательно выискивались теневые стороны, раздувались ошибки. Все больше накапливалось перепечатанных на машинке «произведений» с политически вредной и антисоветской направленностью. Среди них, к примеру, изданная в Вашингтоне повесть Н. Аржака (псевдоним Ю. Даниэля, осужденного за антисоветскую деятельность) «Говорит Москва» и прочая враждебная нашей идеологии макулатура».

То есть, фигурировали на собрании записные книжки самого Махновецкого и кое-что из изъятого, например, сочинение уже сидящего Юрия Даниэля. Но не Бродского, заметим.

А вот стенографическая запись показаний на «товарищеском суде» самого Эрнста Соломоновича: «… Выдержки из своих записных книжек я читал и давал читать наиболее близким людям: родным и знакомым, иногда даже отправлял целые блокноты по почте, не отдавая себе отчета в том, что все это уже не просто образ мыслей и действия, а уже деятельность, поскольку отдельные записи из этих блокнотов, выйдя из под моего контроля, могли быть перепечатаны, распространены… Просто я читал упомянутую макулатуру, иногда слушал «Голос Америки» и не заметил, как начал заражаться ядом антисоветской пропаганды и заражать окружающих».

А теперь мы подходим к главному. Чего же добивались от Махновецкого организаторы «товарищеского суда»? Покаяния – это само собой, это на поверхности лежит. И статья в «Заре Севера» так названа.

Но обратите внимание на такой важнейший абзац в статье Б. Сулима: «Кто же был духовным наставником Махновецкого, от кого он напитался ядом клеветы, за кем шел? Владимир Николаевич Гусаров. По возрасту он намного старше Махновецкого, образование имеет высшее, проживает в Москве».

Сдаётся мне, что ради этого признания и был организован весь спектакль!

Вернёмся на минутку к приведённой выше цитате из «Хроники текущих событий». В одном из интервью, данных Н. Горбаневской уже после падения Советской власти, она утверждала, что составители самиздатовской «Хроники» обычно были хорошо осведомлены о процессах борьбы властей с диссидентским движением, но сознательно составляли свои статьи по возможности бесстрастно-информативно – к такому тону сложно «прикопаться» даже КГБ.

В информации «Хроники» с Э. Махновецким связаны две фамилии. И одна из них — как раз, Гусаров. Вторая фамилия – Троцкий – тоже важна, но об этом чуть позже.

Кто такой Владимир Николаевич Гусаров, и почему ради него потребовалось «ломать» на признание молодого геолога в заштатном провинциальном Хасыне?

Этот еще один друг Эрнста Соломоновича, в отличие от витающего в облаках поэта Бродского, был настоящим врагом советского государства. Сознательным, упорным, упрямым, «не коловшимся».

Коротко о фактах его биографии. Родился в 1925 году. Отец – первый секретарь Пермского обкома партии, потом – инспектор ЦК КПСС, приближённый Сталина, с 1947 по 1950 год – первый секретарь ЦК компартии Белоруссии. Понятно, что при таком отце Владимир Гусаров был лицом, не понаслышке знающим тайны «мадридского двора» — то бишь, тщательно скрываемую изнанку партийной жизни. В 1970 году, уже после покаяния Махновецкого, Владимир Гусаров напишет книгу с кричащим названием «Мой отец убил Михоэлса». Она будет издана в ФРГ в 1978 году. Напомню, что тайна гибели известного еврейского режиссёра Михоэлса долго оставалась одним из самых тщательно охраняемых секретов госбезопасности. А в эту книгу достаточно лишь глянуть, чтобы понять – автор её очень много знал и при этом совершенно верно оценивал некоторые факты с исторической точки зрения.

Но и до выхода этой автобиографической книги В. Гусаров вредил Советской власти, как умел. Он сознательно отрёкся от отца, но связи-то среди детей высокопоставленных советских чиновников сохранил, чем и пользовался при сборе инсайдерской информации.

Рукопись о Троцком, которую В. Гусаров передал своему младшему товарищу Э. Махновецкому – «Отчаянный сын тамбовского губернатора», и которую тот хранил в Хасыне под кроватью, содержала сведения для раннего брежневского строя довольно убийственные. Брежневизм, как направление в коммунистической идеологии, очень многое унаследовал от сталинизма, в противовес «волюнтаризму» Хрущёва. А для Сталина не было врага злее, чем Лев Давидович Троцкий и его учение.

Уже ради такого «улова» можно было посылать бригаду оперативников из Москвы в колымскую глушь! Но ведь и это – не главная цель, а лишь промежуточный результат.

Зададимся вопросом: есть ли свидетельства, что Гусарова в тот период преследовали как-то особенно жёстко по какому-либо поводу? Есть, но они настолько сильно обросли легендами, что поначалу сбивают с толку. Например, в книге А. Подрабинека «Карательная медицина» мы находим такой абзац.

«Владимир Гусаров в 1968 году был насильственно госпитализирован в психиатрическую больницу общего типа им. Кащенко в Москве. Причиной его госпитализации была ошибка, дезинформированность КГБ. Сотрудники КГБ считали, что у него находится архив солженицынского «Архипелага ГУЛага» и пообещали держать его в больнице до тех пор, пока он этот архив не выдаст. В больнице он провел много тяжелых дней, подвергаясь разрушительному «лечению» транквилизаторами и нейролептиками. Выпущен он был из больницы в тот же день, когда пообещал работнику КГБ, назвавшемуся Скобелевым, отдать архив (который он, конечно, не выдал уже хотя бы потому, что не имел его)».

Архив Солженицына – это ого-го! На мировую сенсацию тянет! Но… диссидент Подрабинек тут явно противоречит распространенному мнению о всесильности, всезнании и вероломстве КГБ. Детский сад какой-то: закрыли в дурдом по ошибке. Пообещал – поверили на слово, из психушки выпустили…

Я не буду углубляться тут в обоснование законности самого помещения В. Гусарова в психлечебницу (было основание – алкоголизм), этого не позволяет сделать площадь газеты. Поверьте мне на слово, формально-процессуальные приличия для такого шага у сотрудников КГБ были соблюдены. Проблема в том, что Подрабинек, как и некоторые комментаторы этого дела позже него, факты мешает со своими домыслами. Изучение мемуаров самого Гусарова показывает — да, в этот момент КГБ «выколачивал» из него определённый документ. Но не архив Солженицына. А так называемую «Докладную записку» — оригинал сатирической саминиатюры, сочинённой В. Гусаровым 1 апреля 1966 года в виде документа, якобы написанного следователем КГБ Кантовым (он вёл дело Даниэля) на имя председателя КГБ Семичастного. «Первоапрельская липа» была сделана настолько ловко (не забывайте – Гусаров вращался в высших правительственных кругах), что у следователя Кантова потом произошли неприятности по службе – коллеги посчитали, что он допустил утечку настоящих секретных документов.

Сам В. Гусаров про своё заточение в Кащенко написал, что вышел тут же, как пообещал отдать все документы, хранящиеся в его личном архиве (не солженицынском). Видимо, комитетчики посчитали, что он отдаст и оригинал «Докладной записки». Но его в архиве, который Владимир Николаевич хранил у бывшей жены, не оказалось.

В результате – Гусарова из клиники выпустили, но следить за ним продолжали, в надежде оригинал документа когда-нибудь изъять.

Чувствуете, как дело обостряется и принимает иной масштаб? «Товарищеский суд» в хасынском поселковом клубе — маленький эпизод настоящего политического детектива, развернувшегося в 1968-1969 годах по всему Союзу! «Органы» пытались вывести из обращения фейк, дискредитирующий их работу против Даниэля. К тому же, сотрудникам КГБ было крайне важно установить: имела ли место утечка настоящих секретных сведений, составлявших тайну следствия. Дело уже резонансно прогремело на Западе, «добавления» были ни к чему.

Поэтому в сито попались все, кто имел отношение к творчеству Гусарова. Размах событий можно представить, если добавить, что в мае того же 1969-го в Ташкенте арестовали генерал-майора Петра Григоренко, у которого на обыске изъяли… копию всё той же «Докладной записки»!

А как вообще КГБ узнал о существовании этого произведения?

Барабанная дробь! Заглянем на год назад, в 1968-й.

Вот цитата из книги «Мой папа убил Михоэлса» о копии документа: «…до тех пор, пока им в руки не попала «Докладная записка», меня не трогали. Чекист Скобелев лепетал какую-то чушь, дескать, сам не знает, откуда она у них взялась, но я-то знал. Я послал ее письмом Эрнсту Махновецкому… Махновецкий послания не получил, оно очутилось на столе у Скобелева».

На корреспонденцию Гусарова постановлением прокуратуры был наложен арест, и она была изъята на почте. Он там писал, что якобы менял адреса отправителя. Но это – фигня, в СССР отправитель от слеживался легко.

Круг замкнулся. Теперь понимаете, как «засветился» Эрнст Соломонович? Вернее, «засветил» его старший товарищ.

«Мимика» была не при чём!

Как мне представляется, командированная бригада КГБ приняла решение в первую очередь «трясти» участников литературного кружка, только непосредственно прибыв в Хасын. Так было проще. Ведь литература – предмет отвлечённый, и её обсуждение – это вам не производственная тематика. В разговорах о литературе человек может раскрыться полностью…

В «копилку» компромата, которым давили на Гусарова, без сомнения, был положен и камушек хасынского «товарищеского суда». И не случайно на «суде» в качестве доказательства фигурирует именно произведение Даниэля – поплотнее увязывали узелки.

Как я уже сказал выше, доказанный факт распространения антисоветской литературы, где получатель её – Махновецкий – в том публично признался, позволял квалифицировать деятельность Гусарова по статье 70 УК. Правда, тот, всё-таки, вывернулся (возможно, благодаря связям), и осужден никогда не был.

В общем, хасынским геологам – авторам сборника «Мимика» — просто не повезло, потому что один из них дружил с настоящим противником советского строя. Хотя, может быть, если рассматривать дело в исторической перспективе, наоборот – повезло. Если бы не «дело Махновецкого», то остался бы их сборник, вероятно, рядовым творением самиздата. А так – твёрдо вошёл в историю отечественной литературы, встав рядом с именем Даниэля.

Как сложилась дальнейшая судьба некоторых участников тех событий?

Пострадали они не очень сильно, учитывая все обстоятельства.

Эрнст Соломонович Махновецкий был переведён на отдалённый участок, на полуостров Тайгонос, главным горняком. Приблизительно, через год он уехал из Магаданской области, работал на Таймыре, в Мурманске и Карелии. Стал писателем – популяризатором науки. Все его произведения посвящены геологии. Наиболее известные книги — «Вариант Щербатова» (издана в Петрозаводске в 1982 году) и «Покорители земных недр» (в соавторстве с Г. Блиновым, издана в Ленинграде в 1986-м). Как видим, у Советской власти претензий к основному фигуранту хасынского дела больше не возникало.

Кроме Махновецкого, как вспоминают жители поселка Хасын, в наибольшей степени досталось Леониду Григорьевичу Шпилько. Этот начинающий литератор был, ко всему, ещё и комсоргом ЦГГЭ. Поэтому его морально высекли за утерю бдительности.

В литературе более всех преуспел Анатолий Григорьевич Михайлов. Он стал профессиональным писателем, живет в Санкт-Петербурге. Автор книг «У нас в саду жулики», «Записки из коридора», «Мозги набекрень» и «Что остаётся». Проза у него очень хорошая, цепляющая за душу. Мотивы Колымы в его творчестве весьма заметны. В повести «Гнилая вода», опубликованной в «Новом мире», часть действия происходит в Магаданской области. Что интересно, как сообщает нам Интернет, Михайлов – автор песен на стихи Иосифа Бродского, которые сам исполняет на семиструнной гитаре.

RSS
Нет комментариев. Ваш будет первым!
Загрузка...